Сколеоз → Калькулятивний простатит

И ведь никак не объяснишь ему, что, даже отдаваясь другому, можно не утратить любви, сохранить некую часть себя нетронутой, самую суть, ядро темной глубокой женственности оставить в неприкосновенности, несмотря на то, что тот, иной, и заставлял тебя петь в его объятиях, молнией проходил сквозь твою плоть, разрушая в тебе что-то, казалось, раз и навсегда, а вся эта внешняя, глянцевая сторона твоей чувственности с нежной мелодией бархатных стонов и контральто зефирных вскриков пусть уже и принадлежала любовнику, но полная объемность ее внутреннего Я, скрытые токи женской сущности, весь этот сладострастный букет тайных желаний и необузданностей - лишь ему одному.
 
Да! Она это сделала абсолютно осознанно и было в этом что-то роковое; уже давно у нее было такое чувство, что судьба готовит ей какое-то странное подношение являвшееся так же и испытанием, нечто такое, перед чем ей придется раскрыться, пропустить через себя. 
 
Она не могла не отдаться ему и то, что это неминуемо, что это рано или поздно случится, она поняла едва ли не сразу как только увидела его. 
 
Он был ее добычей. 
 
Ее покорила его тайная, незримая, но остро ощущаемая ею властность, властность самца, его повадки вожака стаи, какое-то смутное чувство опасности, которое он распространял вокруг себя; даже когда он шел, просто и спокойно глядя перед собой, казалось, пространство подворачивалось под него и он мог одним-единственным взглядом отбить у всех присутствующих дополнительные шесть-семь метров территории, на которой оставался только он, а остальные были статистами, антуражем и декорацией. 
 
Впрочем, она отдавала себе отчет в том, что такой мужчина не может всецело принадлежать одной женщине и, невзирая на всю свою несомненную красоту и способность очаровывать, ей недолго придется царить в его излишне просторном и, в общем-то, полом, пустом сердце: не только его взгляд, но и весь он притягивался каждой промелькнувшей мимо симпатичной округлостью и тут же находил ответный призыв со стороны обладательницы прелестей; казалось, он был создан для таких вот странных, молниеносных страстей, и, оставаясь полностью человеком Настоящего, целиком отдавался каждой минуте, не имея понятия, да и не желая иметь таковое о том, что такое Будущее.
 
Интересно, а как часто ему вообще отказывали?
 
Такая вот неожиданная, пропитанная излишним любопытством мысль, всплывала на поверхность ее "Я". 
 
Но она никогда не высказывала ее вслух, позволяя ей преспокойно уйти на дно, утонув в ее размышлениях об этом мужчине. 
 
С ним она забывала о том, какая непростая и горькая штука - жизнь. 
 
Забавное шутовство, столь неожиданное в таком человеке, постоянная веселость и легкость, это парение над буднями, над временем, тотальная поглощенность сиюминутным - вот, что пленяло ее в нем, вот, чем она заражалась, находясь рядом с ним, и всё это, так контрастировало с личностью ее мужа, что у нее исподволь начинало появляться чувство весьма похожее на презрение, и стало вдруг совсем не сложно оправдать себя и, ее чувство к нему, казавшееся, еще совсем недавно, таким безусловным, вдруг стало маленьким, незаметным, съежилось и спряталось куда-то глубоко в нее. 
 
Новое, более яркое светило, взошедшее на небосклоне ее внутренних небес, затмило темное, лунное, казалось, такое всепоглощающее обаяние ее мужа и был момент, когда у нее возникало смутное желание оторвать себя от него полностью, перерезать связывающую их нить, дабы всецело принадлежать источнику новой радости, нового тепла, но, удивительное дело, даже полностью отдавая себя другому, безоглядно вверяя ему всю себя, на дне ее сознания продолжало темнеть убеждение, что несмотря на свою неистовость, - достаточно, впрочем, монотонную, - на чистую животность и страсть в своем напоре, даже тогда, когда он с виду всё делал так же, как и ее избранник, он продолжал оставаться подмастерьем в искусстве любви, на фоне необъяснимого  сексуального таланта мужа, каковой, в отличии от суетливого эгоизма любовника, тонко, словно сам был женщиной, улавливал малейшую вибрацию ее плоти и, создавалось впечатление, будто внутри ее тела есть некий агент, который диктует ему, что необходимо сделать в ту или иную секунду их близости, чтобы она дошла до последнего своего предела, до самых крайних своих границ.
 
Случалось, что память ее тела, настойчиво припоминала к а к  м о г  б ы  о б р а щ а т ь с я   сейчас с ней тот, другой, окажись он рядом, и мешала сосредоточиться на происходящем, лишая ее наслаждения, и тогда она, воспользовавшись помощью воображения, призывала на подмогу бесплотный призрак любимого, каковой, не подводил даже в таком качестве, позволяя ей получить удовлетворение с совершенно иным мужчиной. 
 
В такие минуты она ненавидела своего мужа, а заодно - и саму себя. 
 
Ненавидела за то, что не может, оказывается, вытеснить его из себя полностью, за то, что он пророс в ней странной сорной травой, которую, сколько не рви, сколько не скашивай, а корни остаются всегда; и, борясь с этим загадочным постоянным присутствием совершенно лишнего в такие мгновенья супруга, она, отчасти от досады, отчасти из безотчетной потребности почувствовать себя униженной, позволяла делать с собой почти всё, что угодно, при этом, она представляла себе, что всё это разворачивается на глазах ее возлюбленного, что приводило ее в необычное возбуждение, и сердце сладко замирало, опьяняясь низостью поступка, купалось в ядовитом, темном восторге от ужаса содеянного и смешанной со стыдом радостью, от того, что она всё-таки это сделала. 
 
Однако, когда проходил яростный прибой страсти, уже после, сидя на измятых простынях береговой линии постели, она, погрузившись в шорох собственных мыслей, почти неосознанно, какой-то отстраненной от себя частью, сравнивала свои ощущения, полученные от близости с этим холеным красавцем, так примитивно воплощавшего свои желания, с ощущениями, которые возникали у нее от слияния с иным,-  выброшенным сейчас из ее жизни, из ее тела и почти что и из души, - человеком, превратившимся в неясную тень, в давно оплаканного покойника, а к горлу ее подступал чужой, ледяной смех, каковым ее "Я" стремилось отгородиться от них обоих, отвернуться от происходящего....
 
Находившийся рядом, в силу слепоты собственной души, простодушно полагал, что она смеется благодаря только что полученному удовольствию и его вялым посткоитальным шуткам, а она, в этот самый момент, не без наслаждения размышляла о своей власти над этими двумя: один, красивое сильное ничтожество, пустое великолепное животное, ничего в ней не понимающее, думающее, что берёт, в то время, как забирала-то как раз - она; и тот, другой, трепетно чтущий каждую корпускулу ее тела, страдающий, униженный ею и разбитый, понимающий и принимающий ее без всякой ретуши, интуитивно улавливающий едва ли не каждый ее импульс, чувствующий ее до такой степени, что она начинала его порою за это ненавидеть, и ей хотелось врать ему по пустякам, чтобы сбить его с толку, сбить его со следа, дабы сохранить свою неуловимость, свою женскую непостижимость, остаться для него недосягаемой и непознаваемой, даже после долгих лет брака, а появление между ними третьего лица - это наказание ему за самоуспокоенность, за снижение внимания к ней, за утрату пристальности во взгляде на нее, за штиль в море их любви........
 
Временами на нее накатывала настоящая злоба и ей казалось, что в ее измене никто не виноват, кроме ее мужа, что она вынуждена была ему изменять из-за его помешанности на ней, тогда как, будь он холоднее, чуть чаще смотрел бы в сторону других женщин, она бы ни за что не решилась поставить на кон их взаимоотношения, а так...она была абсолютно в нем уверена и, вдобавок, устала от того, что ее любят так долго и сильно; всё это она осознавала, но никак не могла выразить, не могла объясниться с ним и иногда, от злости на него и саму себя, ей хотелось рассказать ему ЧТО и КАК делал с ней любовник, поведать ему в мельчайших подробностях о своих ощущениях, не говоря при этом ничего о ее мыслях о нем, контрабандно возникающих у неё во время этих соитий, поведать ему о вкусе его спермы, рассказать какой крупный у него член и как этот факт ее возбуждает, но умолчать об удивлении  невозможностью получить с ним оргазм столь же быстро или хотя бы такой же силы, утаить о своей неспособности вытеснить из памяти своего тела его манеры обладать ею.......
 
О, эта его чёртова глубина, эта его проклятая высота во всем, даже в страстях, это его невыносимое рыцарство!....
 
Она лежала рядом с любовником и представляла, как выкрикивает мужу в лицо те слова, которые должны убить либо его, либо его любовь к ней, которую она однажды точно таким же способом ставила на колени, однако затем, спохватившись, спешно оттуда убирала, коленопреклоненно же и вымаливая прощение за легкомыслие. 
 
Она не боялась себе признаться в том, что ниже его, но он никогда не должен знать то, что известно ей: та женщина, которая заставляет его так страдать, которая ведет себя так, словно он не стОит и ее мизинца, на самом деле - его не достойна; она поверхностна, она не способна любить так, как любит он, и она втайне им восхищается и благодарна ему за то, что он ей дал это ощущение, благодаря которому, она стала такой сильной, такой уверенной в себе; он не должен узнать этого никогда, лучше уж она отблагодарит его на свой лад, лучше уж она в очередной раз восхитит его совершенством какой-нибудь изысканно-порочной ласки, лучше уж она лишний раз удостоверится, что только ему ей нравится отдавать себя  п о л н о с т ь ю , без малейшего остатка, и, что ни один, из дюжины побывавших в ее постели мужчин, так и не смог высечь из нее искры той чувственности, от которой она, воспламенившись, сгорала с ним  в огне почти эпилептических оргазмов, ибо ни один из них не мог играть на скрипке ее плоти так, как это делал ее ненавидимый любимый, ее Паганини......
Одухотворение ее тела, обожествление чувственности....
 
Посмотри-ка, милый, что я сделала с твоим алтарем: во всех трех священных альковах - чужая сперма. 
 
Да, дорогой, мне это нравилось.
   
Я - не собственность, я не принадлежу никому, кроме Бога, и мне уже за тридцать, и кто знает сколько мне еще отпущено, через сколько лет внутри меня, вместо содержимого простаты, будут земля и черви, и я ни о чем не жалею, потому что любила и была любима, единственное в чем моя вина, так это в том, что приходилось делать больно тому, кто более других был мне дорог, кто более других меня любил, но я хочу, чтобы ты знал - несмотря ни на что: я люблю тебя, особенно люблю тебя слабого, разбитого, раздавленного моим непостоянством, хотя мне, отчего-то, всегда нравилось причинять тебе боль, нравилось ощущать себя дурной, преступной, несправедливой по отношению к тебе; мне иногда хотелось, чтобы ты избил меня по-настоящему, и я наказала тебя, любимый, за твою великую любовь, я и себя наказала, потому что, кажется, потеряла ее, потому что мне захотелось стать несчастной, но я не хочу потерять тебя, только не уходи, не уходи, потому что я без тебя - ничто, я задохнусь среди этой яркой пустоты, я не выберусь из этого красивого водоворота нечистот, я утону в этих быстрых, острых, но неполноценных страстях и всё - из-за тебя, благодаря тому, что ты приучил меня к своей нежности, без которой я уже не смогу, нежности, которую не в состоянии подарить ни один самец.....
 
- "Что случилось? Почему ты плачешь?"
 
О, эта фальшивая участливость только что эякулировавшего мужчины! 
 
Ей захотелось в ответ ткнуть своим акриловым ногтем в его карий зрачок, но она лишь покачала головой из стороны в сторону: "Ничего,сейчас всё пройдёт."
 
"Ты переживаешь о муже?Винишь себя?"
 
О, какая сверхъестественная прозорливость! 
 
Ну-ка, помолчу в ответ.
 
Что будет дальше? Ничего? 
 
Какая трамвайная вежливость, какие ветеринарные понимание и чуткость, подумала она, глядя на его спину, медленно уплывающую в направлении ванной комнаты.   
 
Он уже отгородился от нее и эта пара, столь натужно выдавленных из себя, пропитанных совершенно убийственным внутренним безразличием, достаточно стерильных вопросов, обнажила лишь его самолюбование, достигшее пика именно в тот самый миг, когда он решился выказать ей свое, насквозь пропитанное фальшью, участие.
 
Она почувствовала, как только что сломались ее крылья. 
 
Да, черт возьми, пропало это волшебное ощущение, будто отрываешься от земли и летишь, то ли вверх, то ли в пропасть. 
 
Исчезли, вдруг, и странно смешавшийся с наслаждением, страх, и, просквоженное удивлением, восхищение собственной дерзостью, и упоение новыми, неизведанными доселе, эмоциями....
 
Всё, в течении одной сверхзвуковой минуты, уменьшилось до размеров клопа и, поступок свой, представлялся теперь глупой низостью: стоило ли в очередной раз убеждаться в том, что тот, с кем она приняла некогда решение быть до конца, сильнее, выше и чище, нежели иные представители похотливого сообщества членоносителей?
 
Как же сказать ему, что ей просто захотелось ощутить биение крыльев птицы собственного сердца, усыпленного шаркающей вереницей однообразных будней, что жизнь проходит, уплывает куда-то ее молодость, а с ней - ничего не происходит, что сама она - замерла без движенья, а прибавляются лишь новые морщины и нет никакого выхода, так пусть же произойдет хоть что-нибудь ужасное, лишь бы почувствовать, что ты еще жива, что можешь влиять своими действиями на ход этого мрачного представления; и, пойми меня, пожалуйста, милый, ведь тебе же знакомо любопытство, такое тривиальное и несколько подлое любопытство вполне определенного рода, тебе же хотелось хотя бы раз обладать вон той полногрудой и крутобедрой шатенкой, только что прошедшей мимо, а мы, женщины, не просто статуи, стоящие на пьедесталах вашего восхищения, мы тоже иногда поддаемся соблазнам, нас чаще, порою, чем вас, мужчин, пытается ввести в искушение Нечистый, мы тоже хотим обладать, а не только быть предметом обладания, мы чувственны еще поболее вашего брата и век наш короток, мы быстро отцветаем, а потому - нам нужно многое прощать, прости и ты свою суку, прости любимый......
 
Мужчина брал ее с неистовой силой, но, не взирая на его природную мощь, на эту исступленную жажду обладания, на безотчетное стремление сотрясти всё её существо, проникнуть в него и разрушить, она только  улыбалась, - с наслаждением принимая его буйство, - всей тщетности этих его попыток, чувствуя превосходство той таинственной женской силы, каковая в ней присутствовала и, которая, побуждая не сопротивляться напору самца, расплавляла его плоть, обезоруживая агрессию его вожделения, поглощала его, растекаясь под ним, и он тонул в мягких водах ее женственности, словно огромное и не умеющее плавать животное, тонущее в неожиданно глубокой реке и, захлебываясь от усталости, выбившийся из сил, размякал в ее объятиях, а она, с легким оттенком боли и  со тщательно скрытой от самой себя, неуместной сейчас нежностью, думала о том, насколько больше знает тот, бесконечно далекий, почти теперь чужой человек, о женщине, да и о ней в частности, нежели этот обаятельный, самовлюбленный приап, хотя, подчас, он мог быть еще более резким, быстрым и совершенно безумным в своих вожделениях, однако он, в отличии от этого мачо, чувствовал ее ритм, нарастающую мелодию ее возбуждения и, сообразно с ее звучанием, исполнял свою партию, безупречно попадая в такт, под конец, восхищая ее какой-нибудь едва уловимой импровизацией. 
 
Она пожалела, холодно и отрешенно, как посторонняя, что, несмотря на тот факт, что она получала удовлетворение от близости с ним, и в целом он был не плохим любовником, ему, всё же, недоставало чего-то, ему была недоступна та бездна нежности, то врожденное умение любить, которое отличало ее мужа от прочих бывших в ее жизни мужчин.
 
И эта нежность, которой он пропитал ее, когда-нибудь вернет ее к нему. 
 
Навсегда и без остатка.
 
А пока что, она изменяла, пока она получала удовольствие от другого тела, принимая вибрации иной души, отвечала на них и отрицала его, его личность. 
 
Она стремилась вытолкнуть из себя воспоминания о нем, пыталась освободиться от непонятной зависимости от его тела, хотя и понимала, что вернется к нему, как возвращаются домой после длительного путешествия по неведомым странам, и надо будет как-то взглянуть в его глаза, в глаза, видящие ее насквозь....
 
Нет, она не сможет его долго обманывать, к тому же, он уже подозревает ее и, вероятно, придется рассказать ему правду, а там - будь что будет.....
 
И от этих мыслей у нее появилось ощущение, странное ощущение потери, как-будто она пилот горящего самолета и только что обнаружила, что катапульта сломана, а парашют порван.
 
Она испытала от этого мрачное удовлетворение, которое удивило ее странной и непередаваемо неожиданной, прямо-таки запредельной отстраненностью от себя самой. 
 
Она устало подумала о том, что только вот так и можно узнать о себе  хоть что-то, не иначе как сделав какую-нибудь безумную глупость.
 
Собственно, ей удалось урвать несколько свиданий, не возбуждая подозрений, еще до отъезда из города и она хорошо помнит пряный аромат тех первых порывистых ласк, адреналин возвращений после них к ничего не подозревающему супругу, когда она с улыбкой проскальзывала мимо него в ванную, чтобы побыстрее смыть с себя запах любовника и вымыть из себя его сперму, терпкий привкус которой еще ощущался у нёба и, когда муж целовал ее в губы, она невольно краснела от смешанного чувства вины, страха и удовольствия от таких циничных ассоциаций при этом у нее возникавших, - которых она хоть и стыдилась, наполовину как бы немея от возмущения самой собою, - что другая часть ее натуры содрогалась от абсолютной прелести обаятельной низости этих мыслей, заставлявших увлажняться ее плоть почти против ее воли, не в силах противостоять едва ли не болезненному возбуждению охватывающему ее...
 
Да, так может отомстить женщина. 
 
Тому, кто ее любит, конечно, - говорил в ней некий соглядатай, какой-то арбитр, который, внезапно появляясь, так же неожиданно исчезал, вызывая у нее при появлении приступы мучительного раскаяния, вплоть до тянущих болей в районе солнечного сплетения, до неприятного ощущения тяжести в грудной клетке и, пытаясь защититься, она судорожно цеплялась за воспоминания о всех мелких несправедливостях допущенных им по отношению к ней, спешно перебирала осевший на дне памяти тусклый прах их ссор, но так как этого оказывалось явно недостаточно, чтобы спасти себя от нападок одного из нескольких своих "Я", то заканчивала она тем, что бросалась, как бросается утопающий за брошенным ему спасательным кругом, в близость с ним, душила его в объятиях, чувствуя, что еще немного и она заплачет от невыносимого гнёта противоречивых чувств и горького наслаждения, обрамлявшего ее оргазмы. 
 
Ведь он же самый лучший...он же такой....что же я делаю.....
 
И уже когда муж спал, она тихо плакала, орошая слезами подушку, думая о том, как нелепы и страшны правила этой жизни, как она окончательно запуталась в лабиринтах собственной души, как безнадежно потеряно нечто бесценное в закоулках этой, на первый взгляд, банальной ситуации.......
 
Странное ощущение раздвоенности не покидало ее на протяжении всей связи с этим самоуверенным, чуть даже нагловатым, но наделенным необъяснимым обаянием, неким загадочным магнетизмом, мужчиной, который притягивал ее, словно чуть приоткрытая дверь в темный подвал, про каковой было достоверно известно только то, что в нем водится привидение.....
 
Едва они встретились глазами, как взгляды их прочно сцепились, и несколько бесконечно долгих секунд напряженно черпали один из другого ту индивидуальную тайну, которая присуща каждой личности и, которая, обычно скрыта за покровом улыбок, за фасадом мимических гримас и различных манер себя преподносить; они соприкасались с чем-то таинственным друг в друге, с чем-то не имеющим определения; их души примеривались друг к другу и эти несколько секунд всё и решили.....
 
Когда он подошел к ней и заговорил, то внешне, вроде бы внимательно его слушая, она, фактически, даже не вполне улавливала смысл сказанного, - он доходил до нее несколько позднее, наощупь пробираясь к поглощенному совсем иной заботой мозгу, - она внимательно прислушивалась к своим ощущениям, к вибрациям своей души, возникавшим у нее при звуках его голоса, тембр которого воспринимался почти что ее телом, и, рассеянно пропуская мимо ушей вязанки зауряднейших комплиментов, была целиком поглощена оттисками его мужского начала на бледных лентах сказанного им, была привлечена просачивающейся сквозь сито его речей сексуальностью, смутные колебания которой вызывали у нее тоскливое любопытство такого рода, что ей отчего-то вдруг захотелось прикоснуться к этому мужчине, понюхать его кожу. 
 
Однако, когда абсолютно для нее неожиданно, он перешел грань приличий, и, в пошловатой форме, отвесил грубовато-солдафонскую похвалу ее великолепным по вылепке ягодицам, то ее гордость, примчавшаяся на колеснице гнева, кратко и весьма жестко его осадила, вызвав в нем неподдельное уважение и вынудив впредь следить за правильным построением шеренг своих фраз, хотя, она тут же ощутила, как независимо от ее воли, в ней, возникла и раздалась, некая сладкая волна, прошедшая от солнечного сплетения к низу живота, и ее интимное белье увлажнилось.....
 
Иногда она задумывалась: как же всё-таки произошло так, что между ними возник некто третий, какими тропами шла ее верность, пока вконец не заблудилась...? 
 
Смутно припоминала она всё то, что хотя и не отторгало ее от своего избранника, но украдкой способствовало появлению чувства обособленности, отделенности, возникавшим у нее тогда, когда на некоторые житейские стороны их совместного существования, обнаруживался диаметрально противоположный с мужем взгляд, мелкие пустяковые обиды на показавшийся холодным тон, каковым были сказаны те или иные слова, невзрачная, незаметная разуму шелуха быта посреди их страсти, их трепетного стремления друг к другу, постепенно увеличивалась и застывала за их спинами, тайком разрасталась год от года, превращаясь в невидимую ледяную перегородку, которая то появлялась, то исчезала, ибо память произвольно выталкивала из своих глубин этот пластичный лед взаимного недопонимания. 
 
А еще, оглядываясь назад и возвращаясь к реальности уже с воспоминаниями о своих прошлых связях с мужчинами, она задавала себе вопрос о правильности своего конечного выбора, и тут же, со всей убежденностью и честностью, давала утвердительный ответ: да, так хорошо как с ним, мне не было ни с кем. 
 
И в то же время ее мучили сомнения: всё?! больше в моей жизни ничего не произойдет?! эта любовь - последняя?! 
 
Тут она понимала, что несмотря на очевидность того, что ею, вероятно, был сделан лучший выбор, несмотря на искреннюю привязанность к мужу, несмотря на свою любовь к нему, всё же, существует в ней некий темный таинственный поток, который никак не связан с их, казавшейся такой неразрывной, связью, с их незатухающим желанием, с их, такой подлинной, любовью. 
 
Она осознавала, что есть в ней какая-то глубокая, сокрытая густой тенью ниша, которая только того и ждет,  когда придет ее час и она заполнится чем-то запретным, острым и жгучим, чем-то новым, никогда ранее неизведанным..............
 
Да, она была  несколько пьяна, но отдавала полный отчет всем своим действиям и, когда она поняла, что скоро, возможно, через несколько часов, она отдастся этому незнакомцу, это не поколебало ее далекий от всякого смятения разум, и в ту же минуту она мимоходом про себя отметила, что неосознанно давно ждала этого момента, что просто идеально совпали и время, и место, и сам мужчина, который воспринимался ею проводником некой силы, каковой  надлежало подчиниться, каковая должна была ее поработить, которой необходимо было уступить, чтобы приобрести нечто, что было для нее крайне важно, хотя внешне она и имела вроде бы всё.   
 
Желание позволить увлечь себя скрытой стороне своей сущности властно оттеснило и ее скромность, и ее боязнь огласки; будущее, уже дышавшее ей в лицо, манило к себе, словно темная загадочная пещера, в которую опасно и страшно входить, но страх и опасность лишь подстёгивали и опьяняли, а всё остальное вдруг в одночасье перестало иметь значение и выглядело безжизненным и тусклым: и ее семейная жизнь, и муж, и ребенок, и ее чувство, внезапно стушевавшееся, полувыветрившееся, словно аромат не слишком стойкого парфюма. 
 
Она осознавала, что сейчас сделает нечто, что, скорее всего, разрушит их брак, но, от понимания этого, всё порочное обаяние уже принятого ею решения, лишь возрастало, помогая расправить огромные сильные крылья, делавшимся почти необоримым, фатального  желания......
 
Когда они ехали в его автомобиле и впереди были почти сутки пути, она зачарованно наблюдала за пролетавшими мимо пейзажами, чувствуя, как отрывается от чего-то, возможно, от себя прежней и, болезненно-сладостное ощущение обновления самой себя, входило в нее, раздвигая ее представление о себе, распирало грудь сознанием того, что до сих пор она о себе многого не знала и что вскоре ей предстоит познакомиться с собой такой, какой она, наверное, была бы, если бы не встретила своего мужа, и думалось ей еще о том, какое бесчисленное количество дорог лежит перед женщиной, и что выбирая из колоды судьбы ту или иную карту, женщина  не только творит себя, но,  изменяясь сама, меняет  простирающийся над ней, лежащий у ее ног, мир......
 
Опьянение своим поступком, наслаждение обжигающим ветром свободы, проходившим сквозь всё ее существо, через все слои ее души, так меняло ее восприятие, что, в какой-то момент, ей начало казаться, будто это вовсе и не она мчится по шоссе с малознакомым мужчиной за много километров от своего дома, где осталась ее семья; ей начало представляться, что эта незнакомка жила в ней всегда, и, только сейчас, из куколки образцовой жены и домохозяйки, вылупилась великолепная, бесстрашная бабочка, летящая навстречу неизведанному, навстречу жизни.....
 
Она стряхнула с себя отупляющий сон рутинного бытия, черно-белую монотонность заунывно-однообразных будней и, теперь, стремительно неслась в никуда с человеком, во взгляде которого читала ни чем не прикрытую страсть и обожание, хотя манеры его и вызывали порою подозрение в принадлежности к криминальному миру и, быть может, должны были насторожить ее, однако, она не чувствовала ни опасности, ни даже тени тревоги, безошибочно предугадывая, таившуюся как раз в ней самой, угрозу для этого плейбоя, которому потом долго придется отвыкать от ее тела, занавешивая тоску по ее ласкам, близостью с полупродажными девицами, искать убежища от колдовства ее чувственности в пресном разврате столичных кутежей, ибо она не собиралась связывать себя с ним надолго еще и потому, что провидела непостоянство его натуры, разбросанность и излишнюю легкость его души, неспособной, как ей казалось, на глубокие переживания, несмотря на то, что внешне он весь и светился от восторга, невзирая на то, что она, не без удовольствия, обращала свое внимание на то, как дрожат от волнения его пальцы.....
 
Она предчувствовала, что будет несколько иной с этим смазливым ловеласом, да, скорее всего такой же алчной и страстной, как и с мужем, но вряд ли ему удастся выудить у нее то сокровенное, что невозможно отдавать всем и что, вероятно, отдается лишь избранному. 
 
Быть может, он взамен получит нечто другое, иную радость, иное счастье, но не тот, почти мистический букет чувственности, которым она одаривала человека, каковым, несмотря ни на что, всё же была просквожена ее непостоянная, своенравная душа. 
 
Она представлялась себе цветком, падающим в глухую, грандиозную пустоту и, падение это, было настолько сладким, бархатным и нежным, что было уже абсолютно не важно, что поджидало ее на дне этой пропасти: камни, колья или раскаленная магма - она презирала неизбежную будущую боль и у нее захватывало дух от пронзительного сознания собственной силы........
 
Лишь очень немногим дано, проникнув в женщину, постичь ее суть до последней глубины; при всей их внешней распахнутости и тайной раскрытости, немногое, совсем немногое, по-настоящему их заденет, оставит в них след, ведь, мало того, что вторгающийся должен испытывать подлинное чувство, его желание должно опьянять женщину, увлекать за собой, но даже этого недостаточно - он должен подобрать верный ключ к ее переменчивой душе, он должен чувствовать ее пульсацию, ритм, не столько сердца, сколько ее организма.
 
Этот мускулистый красавец обречен, вероятно, собирать лишь нечто внешнее, пусть яркое, но находящееся отнюдь не в глубине рудников и, как всё поверхностное, слишком расплывчатое, невзирая на свою бесспорную привлекательность, так что даже, если ему и будет позволено ВСЁ, и всеми своими членами и щупами, он углубится в женскую плоть, в святилища их нежных недр, то, как бы глубоко он не находился и не неистовствовал в них, его уделом будет обладание чем-то промежуточным, скользким, как для когтей его памяти, так и для памяти отдающихся ему женщин.
 
Она сможет отдать ему многое, но он, скорее всего, не достанет до ее дна и, через год-другой, вероятно, останутся какие-то разрозненные воспоминания: бесцветные тени ощущений от его прикосновений, призрачная упругость его тела, запах его, смешавшегося с одеколоном, свежего пота - всё это сольется в огромный чан ее чувственной памяти и смешается там с впечатлениями, полученными от близости с другими мужчинами.
 
Она, с какой-то сонной тревогой, предвидела, что, если что-то и останется в ящичках ее сознания, то это будет нечто полученное, хотя и благодаря ему, но не имеющее к нему прямого отношения: ночные огни мегаполиса, запах изысканной скатерти в дорогом ресторане, забавная суета экзотических животных в огромном зоопарке, пронзительно-прекрасное ощущение собственного одиночества при взгляде на здешнее утреннее небо, осыпанная розами кровать в гостиничном номере......
 
Нет, ей было хорошо с ним в постели, он был опытным и темпераментным любовником, ее возбуждало его тело, его плоть, однако, как бы нечаянно  сравнивая его манеру обладать, с любовным почерком своего возлюбленного, она отмечала, что сопоставление это явно не в пользу физически более одаренного молодого человека; насильственно зачеркивая, видимые лишь внутреннему зрению, метки страсти, оставленные в ее глубине мужем, избавляясь от самОй памяти о совместных восхождениях на туманные вершины экстаза, она искренне радовалась новизне ощущений, замечая, что порою ее партнер только скользит там, где нужно копать глубоко, и, копает, раздирая ее, там, где не требовалось ничего другого, кроме нежности; и дело было даже не в том, что ее супруг лучше ее знал, просто они были абсолютно разными, а любовник ее, практически наверняка, оставался таким же и с другими женщинами, но, когда она подумала о том, что, если ее муж, вдруг решит изменить ей, и как с ним, должно быть, будет счастлива эта незнакомая, чужая женщина, то, от этой неожиданной мысли, ее вдруг обдало неприятным жаром..............
 
Полулежа на белоснежной шелковой простыне, чуть склонив голову, она, с легкой усмешкой всезнающих глаз, не без некоторого любопытства, наблюдала за нарочито медленными, призванными завуалировать волнение, движениями молодого мужчины, дрожащие пальцы которого истово боролись с упрямством непослушных пуговиц, призрачно шуршащей в томной тишине, рубашки, а взор, то и дело, соскальзывал с ее, выражавшего сдержанное желание, лица, в пространство между ее чуть раздвинутыми бедрами, где расцветал нежно-розовый бутон, еще сонной, орхидеи, с тоненькой дорожкой смоляных волос, игриво разбежавшихся над ним.
 
Когда же, с его крепкого тренированного тела, упали последние одежды, от невольного восхищения, она, слегка полуоткрыла рот, уже, казалось, предвкушавший долгую одиссею по рельефным буграм безупречных, гипертрофированных мышц, по всем этим притягательным впадинам и ложбинкам, включая нечто, уже тянувшееся к ней, постепенно набухавшее, как и ее желание, увлекающее своего обладателя вслед за собой, в таинственную ловушку ее объятий, оказавшись в которой, его плечи содрогнулись от прикосновения аристократически бледных пауков ее изысканных кистей, чьи длинные, изящные лапки пальцев, нежнейшим аллюром пробежались от его шеи к ягодицам, и, обратно; в то время, как их языки, яростно борясь друг с другом, состязались в изощренности, стараясь отобрать, один у другого, вкус десен и губ...
 
Даже сейчас, и сейчас, наверное, в особенности, он любовался ее красивым, чуть продолговатым лицом, узкими скулами и щедрыми на самые неожиданные ласки полноватыми губами, с пытливой напряженностью наблюдал, как рябь наслаждения, каковое он ей дарил, кругами расходясь по глади лица, причудливо искажала её черты, кривила восхитительный, чувственный рот, приоткрывая занавес над тайной ее духа.
 
Он двигался в ней всё быстрее и быстрее, пронзая ее сильными толчками, едва ли не заставляя кричать от острого, смешавшегося с болью, восторга, и, где-то ближе к финалу, его палец, так же, оказался внутри нее, так, что теперь он чувствовал через тонкую мышечную перегородку каждое скольжение собственной плоти, каждую ее пульсацию.....
 
Он слишком бурно ощущал себя в акте любви, сосредотачиваясь лишь в основном на собственных впечатлениях и, в отличии от того, который еще назывался ее мужем и был вытеснен на самые отдаленные обрывы памяти, почти забыт и неинтересен, как вышедшая из моды одежда,- не умел прислушиваться к ней, не чувствовал ее, хотя и возбуждал ее визуально до крайности, особенно его мощный жезл, с которым так неохотно расставались ее пальцы, а губы и язык, хмельными балеринами порхали по этой квинтэссенции мужественности, забегая на прилегавшие поля плоти, обычно скрытые от посторонних взоров нижним бельем, и , когда она слышала его стоны, срывавшиеся с его губ, словно листья с высоких деревьев, слышала нечленораздельные возгласы вожделения и, одновременно, восхищения ею, то ей представлялось, что она управляет огромным, красивым кораблем плоти, и, от мистического штурвала, который она удерживала своим ртом, шла мощная, разливающаяся по всему ее телу жидким огнем, вибрация, увлажнявшая вход в ее приоткрывшийся сезам, а в тот миг, когда по его телу начинала проходить дрожь окончательного, завершающего наслаждения, - так сотрясается всем своим корпусом, на полном ходу налетевшее на рифы, судно, - она, предчувствуя, как из пробоины в его борту хлынет на нее теплый поток влаги, начинала, не отпуская его, издавать сладкие утробные звуки, перемежавшиеся с томными стонами, до крайности возбуждавшие и приближавшие его финиш, за несколько секунд до какового, она отстранилась, дабы он увидел, как его фонтан орошает ее щеки и открытый рот, как она глотает эти белые капли, слизывает их с воспаленно-налившейся плоти, не сводя, при этом, затуманенного вожделением взора с его лица, с закушенными, от пронзительного восторга, губами.......
 
В самой его страсти, в разгар их любовных баталий, явственно проступала некая разрушительная сила, заставлявшая его едва ли не терзать ее плоть, разворачивая внутри нее какой-то ураган, а пальцы его яростно сжимали ее тело, как-будто чаяли выжать из него сок, но, затем, в последнем экстазе, когда их вскрики сливались в одну песнь, он размягчался и соскальзывал, словно медуза, тихий, обессиленный, беспомощный и пустой; она же, преисполненная признательности за доставленное удовольствие, польщенная его вполне искренне выраженной страстью, тем не менее, в одной из плоскостей своего сознания, исподволь, чувствовала некое полупрезрение к любовнику, на фоне тут же неизвестно откуда всплывших воспоминаний, позволяя ей ощущать какое-то легкое торжество, несколько неуместную, странную гордость за того, кому она сейчас изменяла, кто  п о с л е  никогда не лежал рядом с пустым взглядом, а вместе с ней парил на облаке счастливой усталости, осыпая ее лицо, шею и плечи дождем невесомых, как прикосновения крыльев бабочки, нежных поцелуев, в которых угадывалась, такая, непривычная для нее ранее, бездна обожания и восхищения, что у нее замирало сердце от осознания, насколько этот человек погружен в нее, насколько он поглощен ею, что ей становилось почти стыдно, что она не может ответить ему тем же и, чтобы не растратить столь притягательную для мужчин "непознаваемость" и "таинственность", поспешно пряталась в ответных ласках, думая о том, что никогда не скажет ему о том, насколько в нем нуждается, нуждается в его интуитивном угадывании своих скрытых течений, в его запредельной на ней сосредоточенности, нуждается во всём том, что, хотя и присутствовало в других любивших ее мужчинах, тем не менее, было выражено в них лишь половинчато, рудиментарно.
 
Какими бы ласками она не одаривала своих избранников, какие бы вольности в обращении со своим телом им не позволяла, никому из них не удавалось завладеть в ней чем-то главным, не получалось, чтобы из семян страсти, зароненных в ее сердце, проросло нечто значительное и большое, и то, что до этого времени не происходило, все-таки случилось: нежность ее возлюбленного, просочившись сквозь твердь ее души, склеила их "Я" в единый конгломерат, в нечто такое, что невозможно было кому бы тони было объяснить; он вошел в нее  н а в с е г д а , и даже изменяя ему, она ощущала в себе его присутствие, и, осознание этого, одновременно, и пугало, и радовало ее  -  так значит, существует-таки, тот, один-единственный, кому она была предназначена........
 
И всё же был момент, когда она поколебалась в своих дальнейших намерениях: ей захотелось вдруг больше никогда не возвращаться обратно, а парить, как птица, наслаждаясь свободой, упиваясь новизной внезапно обнажившегося перед существования......
 
Да-да, в глубине души она не сожалела о случившемся, ибо это ощущение длящегося бесконечную неделю праздника, когда практически любое твое желание, даже невысказанное вслух, пытались удовлетворить, когда она получала тут же едва ли не всё, что только могла пожелать, перенесло ее на время в некую сказку, где она была принцессой, которой повстречался добрый волшебник, пригласивший ее к себе исключительно для выполнения всех ее капризов, не посильных для разума и кошелька ее принца.
 
И это чувство останется с ней навсегда, чтобы не произошло в дальнейшем, и как бы усердно нечистая совесть не пробовала бы на нем свои острые зубы, всё равно, эта радость, подаренная почти что незнакомцем, прочно закрепится в пространстве ее души, равно как и благодарность ему за своеобразный талант разрывать цепи обыденности; и где-то, уже уровнем ниже, в полумраке ее "Я", останутся вызванные ею у него стоны, останется вкус его плоти, запах кожи, жгучая острота его пряных ласк.........
 
Она вспомнила один из эпизодов их близости, когда заставив его встать на четвереньки, она расположилась сзади, между его мускулистых ног, решительным и властным движением отогнув к себе его восставшую гордость, и, принялась нежно, не выпуская драгоценность из рук, ласкать губами по всей длине, словно невзначай, соскальзывая на тщательно выбритый им мешочек и темнеющее колечко между его упругих ягодиц, вначале кончиком языка, а затем, едва ли не всей его площадью, чтобы, незадолго до его финала, внезапно погрузить в него увлажненный слюной палец, шепнув: "Почувствуй себя немного женщиной...."
 
Она прекрасно помнит то необычное ощущение, -  палец был зажат так, как-будто находился во влажных, кожаных тисках, -  но он, хотя и ощутил дискомфорт, все же почувствовал и странное возбуждение от самого факта, что некая часть ее находилась в его теле, словно  они поменялись ролями, и эти ее действия приблизили его оргазм, каковой оказался бурным и длительным настолько, что потеряв себя где-то, он лишь издалека слышал свой рык, извергая из себя потоки пьянящей ее жидкости, мутные капли которой, стекая с ее подбородка, падали на грудь, а затем, повинуясь неожиданному порыву, он повернулся к ней, сжал в ладонях ее лицо, и впился губами в ее рот с такой алчностью, словно хотел ее съесть; и она поняла, что ей удалось, - хотела она того или нет, - оставить отметину в его существе, зарубку на плоскости его души, она осознала, что благодаря своим ласкам, ей удалось захватить что-то и в сфере его духа, заарканить и стреножить то, что нельзя поймать руками, и теперь, чтобы не случилось с ним в будущем, как бы не расставила судьба знаки препинания в предложениях их жизней, он никогда ее не забудет, какая-то часть его "Я " будет тосковать и тянуться к ней, будет, возможно, побуждать его искать женщину, которая помогла бы унять его тоску по ней, утолить эту необычную жажду, будет требовать и желать от иных женщин подобных изысканностей, однако вернуть, или, хотя бы, заретушировать то былое, сказочное блаженство,-  дабы не страдать,-  скорее всего, так и не сможет, ибо от подобных, сладко кровоточащих ран, можно спастись лишь получив новые, еще более сильные; ведь попасть след в след в таких тонких вещах чрезвычайно трудно и, как и в любом искусстве, необходимо наличие своеобразного таланта, поэтому, когда она, время от времени, ловила на себе его застывший, полусумасшедший, преданный, почти собачий взгляд, то чувствовала к нему какую-то жалость - не легко тебе придется, нелегко, мой дон-жуан, теперь ты сам попался, будешь помнить меня долго, будешь помнить меня  всегда...............................
 
 
 
 
 
Он сидел погруженный в привычное, ставшее домом его душе, страдание, и, сумев несколько отстраниться от своей боли, холодно размышлял о том, как же он зашел так далеко в своих чувствах к этой женщине, как он завел сам себя в этот липкий лабиринт, из которого не видно никакого выхода, и силился вспомнить, каким он был до появления ее в его жизни.
 
Он рассматривал свои фотографии, внимательно всматриваясь в свое лицо, словно это был незнакомый ему человек и, до определенной степени, так оно и было. 
 
Хорошо бы вернуться к себе самому, прежнему, дикому и свободному, независимому и сильному, а себя настоящего - истерзанного, взнузданного болезненным чувством, всё еще не желавшим отпускать его сердце, впившимся в него будто клещ, -  оттолкнуть и забыть, отторгнуть вместе с той женщиной, в которую, к несчастью, врос мыслями, привычками, нутром и душой. 
 
Видимо, овладевая ею, он отдавал нечто, гораздо более ценное, нежели отдавали ему, отдавал что-то, к чему ни у кого не было доступа, отдавал не только всего себя, бесконечно обнажив свой дух, но и некие таинственные, глубоко личные силы, служившие для его души питательной средой.
 
Сложив к ее ногам свои надежды и отвернувшись от остального мира, -  поскольку всё, что ему было нужно, как ему казалось, он обрел в своей возлюбленной, -  он совершил достаточно серьезную ошибку, так как нельзя, наверное, столь многое в своей судьбе ставить в зависимость от одного человека, и теперь, когда случилось неизбежное и его вера пошатнулась, если не разрушилась вовсе, весь мир вокруг него, включая и мир внутренний, стал распадаться, разваливаться на куски. 
 
Он сидел и смотрел, как медленно, шаг за шагом, от него уходит нечто, ради чего он появился на этой планете, и лишь настороженно прислушивался к метаморфозам, своего начавшего подгнивать, сердца; ему казалось, что нашедшие в нем приют черви, неторопливо глодая его, проделывают в нем всё новые и новые ходы, и от него, понемногу, начинают бесшумно отваливаться фрагменты тканей....
 
Что делать дальше он не знал, он только рассеянно думал, что скоро, кроме боли, не останется совсем ничего, что сладкий туман, окутывавший его существование, внезапно рассеялся, а призраки счастья - испарились, химера же, которую он питал своей кровью и принимал за родственную, пожелавшую слиться с ним душу, растаяла в его объятиях, оставив его в глухой и ледяной пустоте. 
 
Если ты кого-нибудь безумно, безоглядно любишь, если отдаешь этому человеку свое тепло, всего себя, это совсем не значит, что в ответ ты получишь тоже самое, наоборот, раз и навсегда убедившись в твоей искренности, твой возлюбленный или возлюбленная, никогда не будут любить тебя столь же преданно и самоотверженно - твоя любовь избавила их от этой необходимости.
 
Никто и никогда не любит одинаково. 
 
Никто и никогда не любит одинаково сильно.
 
Всё, что происходит между  д в у м я , воспринимается, к а ж д ы м  из них,  п о - р а з н о м у . 
 
Поэтому все - одиноки.
 
Даже те, которые думают, что это не так.
 
Слепой, пересекая проезжую часть, не видит автомобилей, но они от этого не перестают быть реальными......
 
Теперь, с каким-то вялым ужасом, его душа находила лишь уголья да пепел там, где, казалось, и гореть-то было нечему: всё было разрушено и нигде не было больше убежища. 
 
Интересно, размышлял он, насколько ей легко удалось отстранить от себя его "Я"? 
 
Как она приняла первый поцелуй?
 
Всё ли, связанное с ним, удалила из себя, отдаваясь ласкам того, другого?
 
Возможно, она это сделала аккуратно и неторопливо, будто подстригая кустарник, и, срезав, без сожаления отправила в мусорное ведро.
 
Её бегство с любовником, чтобы она ни говорила и чтобы за этим ни стояло, являлось добровольным  о т т о р ж е н и е м  от него, продуманным и сознательным желанием  б ы т ь  с  д р у г и м; это не только радостное принятие его, - другого, - ухаживаний, но и его тела, тела другого мужчины, влечение к этому телу......
 
Его душа увязала в трясине невыносимых, разрушительных для разума, представлений о деталях интимной близости тех двоих, одна из каковых оставалась его женой, а другой - кем-то неизвестным, которому она отдала свое предпочтение, свое тело, свою любовь и, наверное, некую часть своей души. 
 
Она не только отдавала себя, она брала, обладала другим мужчиной и до каких границ она дошла, использовала ли весь свой опасный любовный арсенал  -  это известно только им двоим, да демонам, которые, не без наслаждения, за этим наблюдали. 
 
Люди, по-видимому, трагически полигамны, а он, глупец, развратил собственную жену своей нелепейшей привязанностью, утомил ее постоянством своей любви. 
 
Как мой мозг мог только помыслить, что я не одинок, если люблю ее?! 
 
Какой абсурд предполагать у любимой наличие тех же чувств, что и у тебя!
 
Я просто опьянил ее, как опьяняет изысканная лесть, а опьянение ее я и принял за ответ на свое чувство.
 
Ведь то, что не в состоянии оценить, или не умеют обращаться с этим хотя бы осторожно, нельзя ни в коем случае вверять кому бы то ни было, не стОит отдавать в чужие, пусть даже и в очень красивые, руки.......
 
Никогда не следует забывать, что лелеемое тобой, сливающееся с тобой и переливающееся в тебе любимое создание, прежде всего -  с у щ е с т в о  о т д е л ь н о е  и вся твоя излитая на него нежность, вся страсть и сила твоей души никогда не застрахуют от измены с его стороны. 
 
Как бы не были вы близки, как бы не оголял ты свой дух в пароксизме откровенности, как бы не стремился к полному слиянию с идеализированным созданием, -  слиянию энергетическому, слиянию абсолютному, подобному вашим синхронным экстазам, - ты был, есть и будешь одним из двух, трех, нескольких; ты всегда останешься только о б ъ е к т о м.
 
Твое место в любой момент может занять кто-то другой, а все ваши заповедные, самые изощренные и тайные ласки, о которых нет упоминания в "Кама-сутре", могут быть разделены с иным, оказавшимся в нужном месте, в нужное время, индивидуумом.
 
Когда отдаешь себя всего, будь готов к тому, что однажды себя потеряешь.
 
Позднее, разумеется, ты себя найдешь, конечно несколько уже другим, так что, возможно, не сразу и узнаешь, благодаря многочисленным ампутациям, вывиху сердца, завороту мозга и долгой, непрекращающейся, преданной как собака, болью, продолжающей зарывать свои охотничьи трофеи в твоей груди.
   
Ощущение дыры в центре тела  -  от солнечного сплетения до омфала, -  и поселившийся там, сосущий внутренности, метафизический солитер  -  налог на познанное тобой счастье. 
Всё, по-настоящему редкое и ценное в этом мире, стОит отнюдь не дешево.
 
Убедись в справедливости этого утверждения на основании личного опыта.
 
Странные всё-таки у меня запросы: желать любви и  в е р н о с т и  красивой женщины....
 
И что такое верность вообще?
 
Привычка к кому-то, к чему-то?
   
Неверность, наверное, лишь усталость от постоянства меню, отклонение от заданного маршрута, вкупе с недовольством чем-то в своем возлюбленном и, как апофеоз - отдача себя третьему лицу?
 
Быть может, поиск новых эмоций, ощущений?
 
Любовь, любовь подлинная  -  это торжество садомазохизма, это доведенный до самого последнего предела аутосадомазохизм.
 
Мне кажется, что любовь - самое пагубное извращение, ибо никакое иное анормальное стремление или состояние духа, не делает личность такой несчастной, глупой и, разлагая ее, многих подталкивает просить заступничества у смерти.
 
Смерть.... 
 
Он отхлебнул большой глоток от дружественно расположившейся подле его ног бутылки чешского абсента и вновь погрузился в размышления. 
 
Любопытно, насколько близки смерть и любовное соитие...
 
Любопытно то, как смерть овладевает нами: сначала она нам раскрывает рот (этакий оральный секс), затем, уже в гробу, ласково расслабляет, превращая его в зияющую дыру, наш сфинктер, имея нас анально(последнее хорошо известно врачам-криминалистам и патолого-анатомам, не понаслышке знакомым с последовательностью разложения человеческого тела), и дверь нашего черного хода раскрывается почти так же широко, как и обласканный ранее рот; половые органы же как бы ни при чем и гниют на равных правах с нашими филейными частями, хрящами и прочими подробностями, по которым менее взыскательный, торопливый любовник пробегает мимоходом, думая во время этих своих ритуальных нежностей, об обладании совершенно иными участками нашего тела....
 
Любовь... 
 
Забываясь в другом существе, смешивая свою душу с иной, мы неосознанно притягиваем неминуемую месть мироздания, сами кладем свою голову на плаху: упуская из поля зрения эгоизм "близкой", "родственной" души, мы уподобляемся заложникам и становимся зависимыми от поступков любимого создания, каковое, может сделать нас несчастными,-  и делает это, причем, не без некоторого даже, порою, удовольствия,-  просто потянув чуть в сторону связывающую обоих нить, просто приняв чьи-то ухаживания, а счастье, наше хрустальное счастье, в одночасье разлетается на мельчайшие осколки, вместе с нашим миром, вместе с порванным в клочья сердцем и вся эта драма разворачивается лишь потому, что мы уверовали в возможность единения двух "Я", в некое мистическое тотальное слияние, каковое, безусловно, невозможно до тех пор, пока человек остается человеком, а ни чем-нибудь еще. Тот ничего не знает о любви, кому не приходилось любить, любить всей душой то, что дух его должен был ненавидеть, а ум - презирать. Но что же остается? 
 
Остаются лишь  о т д е л ь н ы е  одинокие души, чьи вибрации способны рассеять царящую вокруг тьму и, временно привлеченные друг к другу, жаждущие отыскать слишком глубоко зарытый клад, они, поддаваясь на извечную уловку, роются в телах и душах друг друга, в надежде осуществить то, чего не удавалось до сих пор никому  -  разрушить границы между "Я" и  "ТЫ"............
 
В тот знаменательный вечер, когда она ушла в ресторан, где, якобы, ее ожидала подруга и где, как ему сообщили спустя пару часов, ее ожидал тот самый любовник, связь с которым, по ее словам, она оборвала, но с которым перезванивалась украдкой на протяжении года, что так же было хорошо ему известно,  -  он испытал нечто вроде облегчения, сходного с тем, какое испытывает страдающий гангреной больной, когда день за днем загнивая заживо, наконец слышит от своего лечащего врача о необходимости ампутации безнадежно пораженной конечности.
 
Он с горечью подумал о том, что все ее нежные слова и клятвы являются, в сущности, фикцией, неким нелепым занавесом, прикрывавшим ее влюбленность и призванным зачем-то сохранить их брак, в котором теперь, во всяком случае для него, уж точно не было никакого смысла...
 
Когда же она, уже под утро, вернулась, он сразу же уловил донесшийся из прихожей запах мужского одеколона и, обнюхивая ее с полудемонической улыбкой, внимательно следил за ее испуганным лицом, с которого смыли косметику брызги чьих-то ласк. 
 
Так он выяснил, - неизвестно зачем, -  что запах исходит от ее груди, живота и волос, причем не столько самих волос, сколько от шелкового платка собиравшего ее прическу в тугой "конский хвост".
   
И когда он задал себе этот вопрос: "зачем?", то ему отчего-то вдруг представился гробовщик, который, закончив очередной гроб, внезапно обнаружил парочку лишних гвоздей, каковые, после минутного колебания, и решил вбить в это практически безупречное творение рук своих.
 
Отправляясь в ванную комнату и проходя мимо него, она вдруг неизвестно почему прикрыла обнаженную грудь рукой, что вызвало у него судорожную, ироническую гримасу; еще один гвоздь в симпатичный гробовой ларь издохшего счастья, - холодно отметил он про себя.....
 
Вероятно, этот мифический лондонец чеченского разлива и происхождения, умышленно обронил на свои ладони полфлакона дорогого одеколона, чтобы пометить ее, как некоторые самцы животного мира метят своими запахами и укусами принадлежащих им самок. 
 
Это, по-видимому, было послание ему. 
 
Хотя больше даже походило на провокацию, да и она была не настолько пьяна, чтобы не ощущать исходившее от нее амбре, а значит бороться больше не за что и не за кого.
 
Вся драматичность ситуации, четко им осознаваемый финал их многолетних взаимоотношений, стала приобретать вполне отчетливые комические оттенки, с равнодушным ужасом им наблюдаемые, и вся вульгарная банальность случившегося посреди его жизни кошмара, вдруг начала обретать скрытый доселе подтекст; он чувствовал как уходила из него некая часть себя, которую он всегда считал своей, он расставался с частью себя и признавал, что это правильно и неизбежно. 
 
Тот очевидный факт, что всего лишь двадцатью минутами ранее она сливалась в одно с неким посторонним субъектом в каком-то гостиничном номере, полностью принадлежала ему, обменивалась с ним жидкостями, - раз и навсегда нечто в нем освобождал: здесь уже нельзя было любить, здесь даже ревновать было уже неоправданно глупо.
 
Если бы он и захотел чувствовать к ней что-то, что некогда их объединяло, то не смог бы.
 
Мучительная легкость и странная ясность осознания того, что некий жизненный этап завершен, пройден, а через несколько дней и вовсе окажется прошлым, вдруг обнажились перед ним и, глядя на нее, он не чувствовал больше боли, потому что она внезапно превратилась в женщину, которую он всего лишь когда-то любил, и он с удивлением вдруг подумал, что теперь они могли бы стать настоящими друзьями, ибо оба знают друг о друге практически всё, да и связывает их очень многое, в том числе и общий ребенок.
 
Необходимо в срочном порядке обзавестись любовницей, -  сухо и отстраненно подумалось ему, -  иначе не долго и умом тронуться......
 
Впереди поджидала странная, чуждая жизнь, которую нужно было как-то прожить с человеком, которому не веришь и не доверяешь, но который отчаянно пытается вернуть те отношения, ту атмосферу, каковая существовала между ними до разразившейся катастрофы и, хотя она, почувствовав, что теряет его любовь, действительно изменилась, но, к несчастью, перемены коснулись так же и его. 
 
Ребенок, их взаимная привычка друг к другу, понимание и чуткость в отношении друг друга, создавали порою иллюзию, будто ничего и не происходило, однако, исподволь, каждый отдавал себе отчет в том, что всё отравлено и эти ядовитые испарения, исходившие от изуродованного прошлого, иногда просачивались в окна их настоящего, деформируя его и обезображивая их жизнь. 
 
Его любовь соскользнула с ее плеч, как шкура Царевны-Лягушки, словно мистическая, обреченная на распад таинственная шаль, и лежала теперь, невидимая, где-то под ногами в их доме. 
 
Однако он чувствовал к ней странную, теплую нежность, которую, вероятно, легко было принять за его теперешнюю к ней любовь, если бы не его внутренняя отчужденность и постоянное ощущение собственной единичности.
 
Чуть позже, под венецианской карнавальной маской успокоенности, пришло подлинное безразличие, просветленное безразличие к своей исковерканной жизни, -  а какая жизнь не исковеркана? - с улыбкой подумал он, -  безразличие к прошлому и отвращение по отношению к будущему, задумываясь о котором, он меланхолично подумывал о разводе, но уже в следующее мгновенье признавал, что нет никакой разницы женат он или холост. 
 
Он вновь, как и раньше, оказался лицом к лицу с Пустотой и от этого у него было непривычно легко и чисто на душе, словно он наконец проснулся, очнулся от долгого путаного сна, в каковом кипели нешуточные страсти, а душа его, принимавшая всё это за явь, исстрадалась до судорог, до отупения. 
Он равнодушно вглядывался в жизнь, словно посетитель ресторана, продегустировавший практически все блюда из его меню, когда, вполне осознанно впустил в нее новую иллюзию, как он сам, позднее, выразился, хотя это определение вряд ли уместно в данном случае, поскольку его совершенно искреннее восхищение молодой особой, не затмевало его разум, несмотря на то, что мысль его была привязана к ней безотвязно и было в этом что-то от религиозности, с той лишь разницей, что душа его обнимала то, что подвержено скорой порче, что нельзя удержать надолго и само понимание горького факта, что отношения эти в силу определенных обстоятельств не смогут продолжаться длительное время, опьяняло его, заставляя относиться к объекту обожания как к редкой птице, случайно залетевшей в его дом, которую вскоре, для ее же блага, следовало, увы, отпустить на волю........
 
Когда он увидел ее впервые, она была лишь эффектным силуэтом, застывшим на сером полотне улицы посреди безликого люда, вяло натиравшего собою грязную поверхность асфальта, но, по мере приближения к автобусной остановке, на которой она стояла, он, из чисто эстетических соображений, продолжил визуальную дегустацию произведения искусства, каковым являлась фигура незнакомки. 
 
Льняной дождь длинных прямых волос, струившийся по преисполненным благородного изящества плечам, ниспадал ниже лопаток, немного не доставая до притягательно тонкой талии, в которой, ее стан, слегка прогибался, создавая такие волнующие, соблазнительные линии при переходе к тугим подтянутым плодам ягодиц, что у него, глядя на это великолепие, невольно возникла ассоциация с сортом груши бергамот. 
 
Сейчас она оглянется и гармония нарушится, сказка закончится, -  с легкой тоской подумалось ему как раз в тот момент, когда девушка почувствовав на себе излучение его восхищения, осторожно обернулась, с любопытством проскользив по его лицу нежными сапфирами зрачков..... 
 
Он ощутил как от сердца вниз через солнечное сплетение прошла какая-то волна, и он непроизвольно задержал дыхание, и несколько секунд, а может быть и лет, он так и простоял, словно соляной столб, в немом, пропитанном сладостной горечью, оцепенении...
 
Серьезный спокойный взгляд темно-лазуревых глаз, лишенный столь расхожего оттиска хищнической меркантильности, отражающий как  гордость, так и несомненный интеллект, а если опыт и интуиция вообще на что-нибудь пригодны, то благодаря им, за всей этой плавной геометрией линий ее лица, за безупречной композицией черт, угадывался достаточно близкий характер, едва ли не родственный ему склад души, и выражение лица ее, открытое и вместе с тем строгое, прохладное, отметало всякий намек на вульгарность, на то калькулятивное жеманство, на кокетство, кокетство по преимуществу математическое, столь популярное среди молодых женщин; чувство собственного достоинства, благородство в сочетании с очаровательной женственностью и даже чувственностью, проглядывавшей в красивых, пленительно полноватых губах, особенно в нижней, с трогательной вертикальной складочкой посередине, делали ее лицо совершенно непохожим на те маски, каковые его глаза каждодневно имели несчастье созерцать вокруг себя на пошлом вернисаже обыденности. 
 
Повинуясь безотчетному внутреннему импульсу, не обращая внимания на топтавшихся тут же пасмурных горожан, едва ли чувствуя руки и ноги, он весь подался вперед и, поравнявшись с неизвестной дамой, обрушил на нее водопад своего красноречия, как бы мимоходом отмечая про себя тот факт, что уступает ей в росте сантиметра эдак четыре, что его несет бог знает куда и что он совершенно опьянел от переполняющего его восторга. 
 
Его цветастые, лишенные слащавой банальности, ажурные комплименты, судя по всему, производили впечатление на молодую женщину и постепенно ее губы расцвели в прекрасной мягкой улыбке.
 
Так и не дождавшись какого-либо транспорта, они, не сговариваясь, пошли пешком и, шествуя между шеренгами равнодушных ко всему зданий, провожавших их холодными взорами окон, всё более погружались в беседу, в плавном ее течении раскрывая друг перед другом свою субъективность. 
 
Всё окружающее стушевалось окончательно, потеряло свои значения и цвета, почти утратило имена и смысл, превратившись лишь в декорацию, в мутный, расплывчатый бэкграунд за ее спиной, а луна ее лица, внезапно взошедшая из космоса городской пустоты, осветила собою привычный для глаз его души дневной мрак, однако, дав понять, что они уже подошли к ее дому, девушка отказалась оставить ему свой номер телефона: "У меня есть....молодой человек...мы вместе уже два года...я не могу его предать..." 
 
Вдоволь налюбовавшись на его отчаяние, трогательно краснея, она изрекла напрощанье: "Я чувствую,что наша встреча что-то значит....это не просто случайность. Если я не ошибаюсь, то мы обязательно увидимся вновь...Если же мы не увидимся, то я останусь...верна...ему.".....
 
Уже находясь дома, он мысленно согласился с ней: если его величество Случай не слеп, если этот ход был заранее спланирован судьбой, то та незримая сила, которая правит миром, должна им предоставить еще один шанс, должна снова сыграть роль сводни и тогда можно будет часть вины со своих плеч переложить на некие роковые обстоятельства, на определенную мистическую последовательность событий за каковыми обычно стоит то ли Бог, то ли Дьявол; и похищение чужой возлюбленной уже не будет выглядеть таким уж вопиющим грехом, хотя он меньше всего беспокоился о таком зыбком понятии как грехопадение, но прекрасно понимал колебания очаровательной молодой дамы, ведь именно ей предстояло сделать выбор.
   
Ворочаясь на мятых простынях с боку на бок, без каких-либо перспектив на сон, он заставлял свою память вновь и вновь возвращаться назад, упиваясь этим роскошным подарком провидения, однако в ткань его раздумий порою вплетались и иные нити: боже мой! у меня украли любовь, я, в свою очередь, тоже близок к тому, чтобы похитить чье-то счастье; ну, и что же это за правила-то такие на этой злополучной планете? чтобы быть счастливым, необходимо кого-то сделать несчастным?....
 
Прислушиваясь к тихому дыханию спящей жены, он с мрачной нежностью взглянул на нее. 
 
И она, изменив мне, сделала кого-то счастливым, зажгла на небе чьей-то души звезды своего очарования, осветила чье-то одиночество светом своей страсти и именно поэтому я никогда не смогу относиться к ней так же, как и раньше, именно поэтому я не хочу принимать ее, как она говорит "любовь", потому что это уже не любовь, а ее угли, пепелище, потому что я не желаю принимать уже однажды сделавшую выбор душу, которая, в самозабвении, неслась к другому, неся на вытянутых руках свою плоть, как дар, как жертвоприношение....
 
Я не могу так же, как она, обманывать себя, называя наши чувства любовью, так как эти чувства сугубо родственные с отчетливой примесью либидо, ведь некий субъект украл ее сердце, она же, эта голубоглазая фея, примет, в свою очередь -  моё, а мы так и будем жить бок о бок, вздрагивая от призрачных шагов тех, кто выкрали нашу любовь, унеся с собой в небытие пространства и времени остриё наших чувств, оставив нас иссушенными, выгоревшими изнутри, полыми; и даже когда будем сплетаться в одно неразделимое целое, то отныне никогда не забудемся друг в друге настолько, чтобы, как ранее, утратить ощущение собственных границ, так как память, и память тела в том числе, будет этому мешать, примешивая к близости иные ароматы, иные ощущения, иной вкус, превращая ее, по сути, в    д а л ь н о с т ь.....
 
В любом случае, я благодарен своей жене за то, что она разбудила меня, оборвав мой лунатизм, моё снохождение, за то, что взорвала мир вокруг меня и меня самого в придачу, ибо, в противном случае, я никогда бы не встретил  е ё  и так и жил бы, наивно полагая, будто любим человеком, на самом деле едва ли это чувствовавшим в действительности, кроме, разумеется, последнего случая. 
 
Душа человеческая слишком многогранна и даже ее вялый, стерилизованный дух возжелал перемен, обновления, причем, во многом потому, что был ни чем не занят, что устало именовал любовью привычку к теплу: пусть лучше кто-то будет рядом, чем никого, потому что я скучна самой себе, -  вот причина, по которой она находилась рядом со мной и играла эту комедию до тех пор, пока не увлеклась по-настоящему таким же внутренне пустым, с близкой ей, маленькой кошачьей душой, поверхностным господином, однако, я не вправе осуждать ее, ведь она стремилась к тому, что не в состоянии, вероятно, был дать ей я и, надеюсь, она от него это получила. 
 
Я разжал ладонь, но ей уже оказалась не нужна свобода, так как их отношения закончились и она, ухватившись за соломинку нашей полуразложившейся связи, пытается реанимировать труп нашей любви, но я охотно поддержу ее в этом абсурдном начинании, поскольку теперь в достаточной мере трезв именно для таких вот, пропитанных горьким юмором бытия, авантюрных предприятий. 
 
А сейчас, сейчас необходимо принести какую-нибудь жертву на алтарь всемогущего Случая, дабы мне было позволено вновь увидеть этот превосходный образчик женственности, ведь только ей и по силам увести меня прочь от этой чаши с отравленным пойлом, ведь только она сможет избавить меня от самоинтоксикации, от бремени таланта самокопателя и самопотрошителя, от навязчивой страсти погружения на дно колодца собственного "Я".
 
Я так устал от самого себя, что готов забыть себя где-нибудь возле ее ног, поселиться в каком-нибудь уголке ее существа  -  вот самая завидная участь, на которую только можно рассчитывать........
Два дня спустя, он, весь погруженный в какие-то сиюминутные заботы, спешил в магазин, как вдруг по левое от себя плечо увидел...её; остановившись, она что-то разыскивала в сумочке, но ей мешал водопад собственных волос и, когда она встряхнула головой, сделав характерное движение шеей, чтобы отбросить часть этого ливня за плечи, она невольно посмотрела прямо перед собой - в нескольких шагах от нее застыл, откровенно любуясь ею, всё тот же кареглазый брюнет, два дня не выходивший из ее головы.
 
Она улыбнулась больше глазами, нежели губами: "Я оказалась права, только вот не знаю, к счастью ли?"
 
Он неожиданно побледнел: "Когда я вас вижу, то настолько переполнен чувствами, что испытываю почти что страдание и думаю порою: не является ли счастье видеть вас неким возвышенным видом несчастья? Ваша ангелоподобная красота вмещает в себя и нечто дьявольское, темное, роковое; она вязкая и сладкая, словно горный мед, но вместе с тем, она подавляет и, первым моим желанием, когда я увидел вас впервые, было желание уйти, - уж слишком вы совершенны и абсолютно не вписываетесь в здешние пейзажи."
 
Ее губы изогнулись в грустной улыбке: "Мне кажется, что вы весьма преувеличиваете. Не настолько уж я и красива. Во всяком случае, такие вот цветастые комплименты, я слышу впервые."
 
- "Неудивительно. Вы ведь еще очень молоды. У вас все впереди."
 
"Мне двадцать один год."
 
- "А мне всего лишь тридцать семь. Так что я еще практически мальчик."
 
Она засмеялась легким серебристым смехом, обнажив ровные, цвета снега, зубы....
 
В дальнейшем они беседовали словно старые знакомые и как-то само собой вдруг выяснилось, что неподалеку от его дома у нее имеется пустующая квартира, принадлежащая ее матери, в каковой она периодически наводит порядок, забирает почту, но, которую, ее мама упорно отказывается кому бы то ни было сдавать.
 
Следующая их встреча должна была состояться именно там. 
 
Они расстались, обменявшись улыбками, а он еще долго смотрел ей вслед, любовно огибая взглядом каждый изгиб ее фигуры, вслушиваясь в музыку ее движений, в мелодию ее походки.......
 
Входя в ее квартиру, он почувствовал родственное страху волнение и разглядывая ни чем непримечательную обстановку, выглядел несколько рассеянным, хотя напротив, каждой клеткой своего организма он был весь именно "здесь" и "сейчас", стараясь всеми чувствами, насколько это только было возможно, ухватиться за начинавшую обретать плоть мечту, как можно крепче схватить ускользающую реальность за ее призрачные щиколотки. 
 
Он осознавал, что будет потом раз за разом вспоминать эти минуты и что-то от них будет потом сопровождать его всю жизнь, поэтому он силился вобрать в себя, в свое сердце, зачерпнуть в мешок памяти, как можно больше впечатлений, отчего и выглядел смущенно-рассеянным, однако, вслед за обменом ничего не значащими фразами, они сели рядом и он разом утратил способность фокусировать свое внимание, контролировать ход мыслей, так как, всем своим существом окунулся в завораживающие волны исходившие от нее, где ее глаза были этаким пирсом, с которого имелась возможность прыжка в неизвестность, но стоя на самом краю, он опьянялся не только ее мучительно-прекрасной женственностью, но и красотой этого момента: ему мнилось будто он стоит на вершине отвесной скалы, распростерши руки над бездной  и  вот-вот совершит прыжок, после которого, ни он сам, ни мир окружающий его, никогда уже не будут прежними. 
Нечаянная пауза в разговоре, которую они поначалу полуосознанно решили не прерывать, перешла в такое красноречивейшее, яркое и такое насыщенное молчание из которого больше не могли рождаться слова, так как они были здесь уже лишними и самые высокие из них показались бы слишком низкорослыми для разросшегося ввысь пространства. 
Непостижимое очарование ее существа, вся колдовская притягательность ее плоти  заполнила собою всю комнату. 
 
Осторожно погружая взгляд в колодцы ее глаз, он ощущал легкое головокружение и сладкая дрожь пробегала по его спине, а воцарившаяся тишина служила погребальным саваном для всякого рода суетных сомнений, для остального мира и людей со всем их скарбом пропитанной ядом морали.
 
Кисти рук их переплелись, а тела замерли, наслаждаясь последними секундами разъединенности, в то время как души их уже обнимали друг друга, распахиваясь навстречу друг другу, соприкасаясь с тайной единичности....
 
Неожиданно для самого себя он заговорил,но это последнее,что он произнес в тот вечер: "Откуда в тебе эта сила? Откуда в тебе эта пропасть? И кем или чем я буду после прыжка в нее? Это же почти что смерть. Я не чувствую себя. В грудной клетке пустота. Время остановилось. Его больше нет. Я настолько околдован, пленен тобою, что если бы у тебя вдруг возникло желание убить меня, то я с радостью подставил бы тебе под удар грудь, шею, голову, лишь бы только умирая смотреть в твое лицо."
 
Начиная с этого вечера существование его окончательно раздвоилось, однако его душа легко чувствовала себя в этой новой ситуации и ее нисколько не смущала эта жутковатая, пропитанная грехом гармония, наоборот, страдание от полученной раны утихло совершенно и даже тот факт, -  что его нынешняя подруга и любовница не оставила своего молодого человека, не скрывая того, что видит его в недалеком будущем своим мужем, -  абсолютно его не смущал: он понял раз и навсегда, что не стоит хвататься из последних сил, обрывая ногти, за любимых тобою женщин, довольно и того, что вошел в их сердца и прорастешь там, со временем, воспоминаниями, смешанными с легкой и светлой тоской, а то, что это произойдет, он читал уже сейчас в зеркалах их глаз; и еще он думал, что это и есть ,вероятно, цель и смысл его жизни, это и есть настоящее счастье  -  делать счастливыми, пусть даже не надолго, -  ибо счастье не может быть долгим,  - возлюбленных тобою, пить благословенный яд их красоты, расточая, пропитанную полынью, медовую чувственность, поливая душистые цветники их плоти пряным напитком ласк и с помощью опасных поцелуев проникать за пределы их тел, вглубь их сущности, чтобы объять необъятное в них,чтобы пустить в них ростки космического чувства,отложить в их души семена нежности и разбудить в них тоску по прекрасному в самих себе......
 
Любовь его к жене умерла, став чем-то иным, ни привычкой, ни удобством, а смутным ароматом из надтреснутого флакона его жизни, отголоском отживших надежд, сожалением и благодарностью неизвестно за что......
 
Его возлюбленная, хотя и старалась прятать от него свои слезы, страдая от чувства вины перед своим будущим мужем, не могла заставить себя отказаться от встреч, каковые, по ее словам, были самым дорогим в ее жизни, однако он знал, что долго так продолжаться не сможет и он, в конце концов, ее потеряет, но это не повод для отчаяния, а лишь причина по которой ей нужно отдавать всего себя без остатка, любить всей душой, пока жизнь не отняла ее навсегда, спрятав за спиной пространства и времени. 
 
Ему казалось чудом то обстоятельство, что она была рядом с ним и тот взгляд, каковым она порою на него смотрела, многое для него объяснял: ему удалось разбудить в ней нечто до сих пор тихо дремавшее на дне ее души, задеть какие-то тонкие струны, о существовании которых не знала ни она, ни обманываемый ею возлюбленный.
 
Он видел как она мучается, мучается именно потому, что ей приходится лгать и, испытывая угрызения совести, удваивал свою нежность, обращаясь с ней так, словно она была сказочной птицей, феей, случайно почтившей его своим вниманием, ведь ради него она и пошла на обман и теперь, после того как они стали любовниками, он чувствовал, что ее привязанность к неизвестному ему молодому человеку начинает разрушаться, будто что-то выталкивало его из ее сердца и теперь ему приходилось выслушивать какой тот, другой, невыносимый, грубый, ограниченный в сравнении с ним, а он пытался, -  хотя и понимал, что выглядит это довольно нелепо, -  оправдать этого юношу в ее глазах, с улыбкой думая о том, что и его жена проходила по тем же самым тропинкам, устраивая, в период кристаллизации своего чувства к любовнику, скандалы из ничего, стараясь не столько сделать акцент на присущие ему недостатки, сколько умаляя его достоинства, убедить себя саму в том, что он менее достоин ее любви и он, выступая в защиту своего соперника, оправдывал скорее самого себя, а заочно и всех обманутых мужей, обворованных возлюбленных. 
 
Ее глаза убеждали его в том, что расставание произойдет еще не скоро и, лаская ее, он получал в ответ такую трогательную, чистую нежность, что пленялся ею всё больше и больше, а она, безоглядно отдавая свое тело, доверчиво вверяя ему всю себя, таяла от восторга в лучах его просквоженной восхищением страсти, охватывавшей и пеленавшей каждый миллиметр ее кожи в такую интенсивность благоговения, что их близость становилась настоящим гимном ее плоти и это обожествление, это поклонение ее телу, поражая, удивляло ее: "Я и не думала, что всё может быть так...так прекрасно. Я не знала до сих пор, что значит быть любимой...любимой вот так...целиком и полностью. Я и не предполагала, что мужчина может быть таким чутким, ласковым и знающим. Иногда мне кажется, что я этого не заслуживаю."
 
Он отвечал ей на это: "Мне хотелось подарить тебе такое наслаждение, которое позволило бы тебе полностью раскрыться, которое уничтожило бы твой страх и твою осторожность, которое рассказало бы тебе о самой себе то, что раньше было скрыто от твоих глаз. Я хотел подарить тебе саму себя и раствориться в тебе и в твоем экстазе, словно салют в небе."
 
-"Твои слова опьяняют меня."
 
- "А они, в свою очередь, рождаются из моего опьянения тобою. И в том, что я пьян тобою, нет ничего удивительного, так как ты рождена для того, чтобы уводить из реальности во вневременное. Ты рождена, чтобы опьянять. Ты рождена, чтобы приносить радость и боль, давать жизнь и убивать. Ты создана для неосуществимого, для интимнейших, запретных, опасных ласк и то, что до меня ты не имела о их понятия, говорит лишь о том, что тебя окружали недостаточно искушенные мужчины, а может быть, просто - мужчины не умевшие любить."
 
-"Я благодарна своей судьбе за то, что встретила тебя. Я чувствую в тебе что-то, что меня пугает, что-то темное... Есть в тебе нечто от дьявола...Но, чтобы не произошло в моей жизни в дальнейшем, я знаю, что я никогда не пожалею о том, что в тот день согласилась на встречу с тобой. Потому что мне не просто хорошо с тобой  -  мне с тобой волшебно. Я знаю, что я поступаю бесчестно со своим женихом и я знаю, что я сделаю так, как хотят мои родители  - выйду за него замуж, но никогда, я никогда не смогу забыть тебя. Я знаю, что смогу быть ему верной женой, но только лишь в том случае, если рядом не будет тебя. Я не могу отказаться от тебя. Я не смогу уйти. Ты должен мне напомнить мне о моем долге, ты должен меня прогнать. Гони меня в шею...." -  последние фразы давались ей нелегко и, в конце концов, она расплакалась, а он, слегка растерявшись, ибо впервые видел ее плачущей, после секундного замешательства, принялся губами осушать ее щеки.............+++++++++
 
 
 
 
 
 
 
Самая большая трагедия его бытия отныне состояла в том, что рушился стереотип его существования, крошился и распадался фундамент его внутреннего отношения к жизни. 
 
С некоторых пор, его душа, имевшая привычку извлекать все необходимые для себя вещества с поверхности сиюминутного, не находила теперь удовлетворения и в настоящем, не могла насытиться тем меню, каковое не так давно ее вполне устраивало и, несмотря на все поправки, вносимые им в схему своего досуга, упрямо прибегала  к услугам памяти, обращаясь раз за разом к одному-единственному светлому образу, целиком ее захватившему, заставлявшему вновь и вновь нырять за ним в воспоминания и поднимать его на поверхность со дна его заиленного духа. 
 
Он досадовал по поводу своей постыдной слабости, злился, но ничего поделать с собой не мог; не помогала спасительная, порою, в таких вот затруднительных случаях, нарко-алкоголическая метла, даже щетка изощренного разврата не могла вычистить, выскоблить из него эту отчаянную тоску по туманному женскому лицу, тоску по женщине, оставшейся вопреки его желанию, где-то там, в тысячах километрах к югу от него, в небольшом провинциальном городе, со своим мужем, которому изменяла с ним, с ним  -  безрезультатно пытавшемуся изгнать из своей памяти, а теперь, в довершении всех его несчастий, еще и переставшая отвечать на его звонки, после того, как незнакомо-официальным тоном попросила ее более не беспокоить, так как она не хочет "до конца ломать себе жизнь", "разрушать свою семью". 
 
И это при том, что муж узнал о их связи гораздо больше, чем следовало знать кому бы то ни было, а затем еще и "загулял как следует"....
 
Черт! Может быть это и вернуло ее к  нему?
 
Такие вещи, зачастую, отрезвляют женщин...
 
А он  -  как он живет с ней после того, что узнал? 
 
А я  -  чем я отличаюсь от него?
 
Зачем я добиваюсь ее? К чему? 
 
Чтобы она, со временем, поступила так же и со мной?
 
Ведь на таких женщинах нельзя жениться, как бы прекрасны они не были, -  а они как раз и есть самые прекрасные и исключительные из всех, -  ибо они созданы для страсти, для любви, для безумия, но никак не для брака, в котором они задыхаются и глупеют, и, когда взаимные чувства затихают и тускнеют, - что, как правило, происходит после нескольких лет совместной жизни, - душа их, лишенная привычной атмосферы полета, восхищения и опьянения, увядает, сохнет, наполняется ядом недовольства и с легкостью, с хмельной радостью бросается в новый омут сильных, обостренных чувств, ибо только ТАМ она и ощущает себя живой, живущей, потому что там она дома, там ее родина. 
Чем больше проходило времени, чем дальше уходил унылый караван будней, тем сильнее разрасталось древо, корнями уходившее вглубь его сердца и, вопреки расхожей поговорке о том, что время лечит, этот маститый лекарь, а так же, по совместительству, еще и превосходный могильщик, на этот раз оказался бессильным: напрасно время пробовало на его забеременевшей душе свои скальпели и корнцанги, лишь злокачественные опухоли воспоминаний, разрастаясь, заслоняли собою действительность.
 
Близость с другими, подчас совершенно случайными женщинами, была так же отравлена некстати появлявшимся призраком, присутствие которого, заставляло его чувствовать себя приглашенным на странное шоу, где ему предлагалось выступить в роли гинеколога и эта бессмысленная анатомическая возня продолжалась до тех пор, пока ему не приходила в голову представить на месте обезличенного его равнодушием объекта женского пола, ту, каковую повсюду безуспешно выискивали его чувства и, тогда, к его удивлению и страху, мир вокруг него взрывался, а земля уплывала, оставаясь где-то далеко внизу маленьким кусочком нечистот, но, крылья воображения, постепенно слабея, вновь возвращали его в лоно убогой реальности, нищета и выцвевшие краски которой наполняли его существо едкой горечью.
 
Чтобы он ни делал, чем бы он ни занимался, ее образ, подобно небесному светилу, всегда сопровождал его, непроизвольно накладывался на истертый негатив будничных картин и с этим тихим помешательством он  был совладать не в силах: везде его преследовало ее лицо, точнее, россыпь лиц, тайну которых он так и не постиг, потому что не мог нащупать дна в этой женщине и она, словно неразрешимая загадка, продолжала притягивать его, подобно тому, как бездна притягивает ныряльщика за жемчугом.
 
Овладевая ее роскошной плотью, он напряженно вглядывался в прекрасное зеркало ее лица, которое, хотя и отражало, меняясь до неузнаваемости, всю мощь пробегавших по поверхности ее души волн похоти, наслаждения, боли, но, не отдавало ему самое главное; самое важное в ней оставалось вне пределов его досягаемости и если она с видимой покорностью следовала его желаниям, то только потому, что сама же его к ним и подталкивала, выуживая из него его первобытную брутальность, его животное любопытство, наслаждаясь его исступлением, которое в нем вызывала чуть ли не щелчком пальцев, в любой угодный ей момент. 
 
И он терпел поражение в этой войне, догадываясь о том, что никогда не поработит ее, никогда ему не удастся сделать ее рабыней своих чувственных желаний, ибо ему и в голову не приходило, что если и возможно было покорять таких женщин, то лишь только нежностью и ни чем иным, поэтому, стремясь приобрести над ней власть, он только всё больше и больше увязал в ней, обманутый, восхищенный, бессильный, опустошенный, но всё еще не удовлетворенный и ищущий, ищущий без конца....
 
Ему не доводилось испытывать страсти столь всепоглощающей, он настолько был одержим своей любовницей, что иногда, будто проснувшись среди ночи, испуганно думал, -  боже, что же со мной происходит?!, -  и тут же снова засыпал, продолжая грезить наяву.
   
Все ее маски красивы ,все ее гримасы были прекрасны и он ловил себя порою на желании нанести ей какой-нибудь физический ущерб, причинить неожиданную боль, унизить, однако, тут же устало отмахивался от этих недостойных мыслей, удивляясь, как такое могло прийти к нему в голову.
 
У него хватало мужества проанализировать свое болезненное состояние, и он пришел к выводу достаточно парадоксальному: скорее я ее ненавижу, нежели люблю, но чем сильнее я ее ненавижу, тем сильнее люблю.
 
Не в силах завоевать ее сердце, приобретший привычку к легким победам над женщинами, он не мог довольствоваться тем, что они были на равных, он требовал подчинения ее своим желаниям, своей воле, он желал обладать ею целиком и полностью, безоговорочно и одно только упоминание о муже могло довести его до бешенства: у него просто не укладывалось в сознании, что женщина которую он полюбил, полюбил впервые в жизни, могла принадлежать еще кому бы то ни было.
 
Мысль о том,что она точно так же отдается другому мужчине, точно так же, со всей присущей ей изощренностью, ласкает плоть другого самца, была для него непереносима.
 
Отстаивая свою позицию, он нагрубил ей и, повысив голос, продолжал высказываться в подобном духе, пытаясь оказать на нее психологическое давление, в довершении всего позволил себе каким-то вычурным жестом выразить свое к ней пренебрежение.
 
На секунду в ее глазах застыло удивление, -  как-будто она только что стала свидетельницей того, как в ее присутствии заговорила гигиеническая прокладка, -  но уже в следующее мгновенье в ее взгляде ничего нельзя было различить, кроме льда и надвигающихся морозов.
 
В последствии, то есть буквально через два дня, она отвернулась от него так же легко, как в свое время, повернулась спиной к мужу. Он не хотел верить в  то, что она потеряна для него навсегда, он нуждался в ее утробных стонах, в ее пьянящих всхлипах, в сладострастных ароматах, потому что там, на берегах тех утерянных минут осталась самая важная, истинная часть его "Я", каковую он открыл лишь благодаря ей, этой Ариадне своего бытия, которая, впрочем, скорее ввела его в лабиринт, нежели вывела оттуда.....
 
Иногда его переполненность ее существом, скрытым глухим занавесом пространства, достигала такого мучительного пика, что он не мог сделать ни единого движения без того, чтобы не почувствовать боль, вполне реальную физическую боль в груди, которая по собственному произволу могла иррадировать то в область печени, то сместиться к солнечному сплетению, а то и вовсе с комфортом устроиться где-нибудь под лопаткой; тоска по женщине, которая неожиданно стала так близка, так необходима его упивавшейся вином воспоминаний, хмельной от страдания и счастья душе, иссушало его тело, разъедало его  сердце, словно кислота, и он, растерянный и оглушенный, весь распахнутый настеж, будто в спешке покинутый жильцами дом, стоял посреди своего собственного одиночества, обреченно прислушиваясь к никогда доселе неизведанным мукам.
 
Ни разврат, ни реактивный секс со скучающими полуподругами, не облегчали его ноши, и он всё глубже погружался в пугающие недра отчаяния, недоумевая, как это могло произойти именно с ним, человеком рациональным, даже циничным, как он мог ни с того, ни с сего, попасть в зависимость от другого человека, от женщины, чье равнодушие доводило его до умопомрачения, ибо она была необходима ему как воздух, лишенный которого, он задыхался и медленно умирал, словно выброшенное приливом на песчаный берег крупное млекопитающее.
 
Когда он входил в нее, - вначале медленно-медленно, но до конца, - когда впитывал в себя внезапно потемневший в этот момент, отороченный страстью, взгляд, впивался губами в ее полуоткрытый рот, смешивая с ее слюною свою, то что-то переходило от нее к нему, нечто таинственное оседало на дне его "Я" и дело было не в какой-то там особой гармоничности их соединения, не в схожести темпераментов, а в неких волнах, в каких-то мистических колебаниях, переходивших от одного из них к другому ,и, объединенных в одно, слитых воедино, вибрациях души и плоти. Это не имело названия, будучи, возможно, по своей природе чем-то плотским, тем не менее, явно произрастало из области духа.
 
Слово "любовь", в данном контексте, вообще казалось ему смешным, приторным и однобоким, а когда он принялся за чтение, пытаясь найти описание чего-то подобного тому, что пережил сам, то его не только удивило отсутствие каких бы то ни было раскопок в этой сфере, но даже поразило сколько замалчивания, тумана и лицемерия было напущено уважаемыми господами литераторами там, где речь заходила о страсти: влюбленный сходил с ума вспоминая глаза, лицо, плечи, походку любимой, но, никогда, ни один из всех этих маститых художников не осмеливался касаться своим пером таких вещей, как, например, форма ягодиц, рисунок половых губ любимой женщины и их вкус, а между тем любовь мужчины, уже познавшего тайну плоти объекта своей привязанности, как раз черпает свое вдохновение, зачастую, именно из этих хрупких сосудов.
 
Так вот, мрачно размышлял он, когда твои высокие мечты о идеале, смешиваются в одной и той же женщине, с идеалами, если можно так сказать, телесными, для тебя настает час икс  -  теперь никакой пощады у мира не проси; сбывшаяся мечта будет стоить тебе столько, что ты не единожды пожалеешь, что вообще родился на свет, однако, падению будет предшествовать невероятно красивый, захватывающий дух, полет.....даже если ты гиппопотам.....
 
Подобно проблеску света во тьме, его посещала мысль, что этот восхитительный мираж был рожден им из самого себя и что женщина, которую он полюбил, при иных обстоятельствах, вероятно, не вызвала бы в нем такого шквала эмоций, что, его истомившийся по совершенству дух, создал из окружающей пустоты, -  весьма шумной и людной пустоты, -  некое божество, каковому теперь истово молится его сердце, погружаясь в зияющую темноту любви, в пропасть, в бездну, поглощавшую его существо.....
 
Реальность его мало интересовала, он жил по инерции, безучастно проживая день за днем, полностью доверившись автопилоту привычки  -  так едят пищу не потому, что она вкусна, а лишь потому, что хотят избежать истощения. 
 
Дойдя до последнего предела, после двух бессонных суток к ряду, он понес к ней себя, уронив свое тело в уютное сиденье верного металлического жеребца японских кровей, призванного домчать своего хозяина к той, от которой теперь так много зависело в его жизни, дабы либо обрести ее, либо потерять навсегда, но только не влачить жалкое существование повисшего над обрывом животного, каждое движение какового могло в любой миг стать для него последним.
 
И, пока он ехал, оставляя за спиной разделявшие их километры, его душа искала свой опиум в маковых полях памяти, однако к ним сейчас было подмешано столько полынной горечи и абсентной тоски, что он вынужден был вновь и вновь выталкивать себя на поверхность действительности.
 
Он спешил к ней, чтобы бросить себя к ее ногам, но нечто в его существе довольно внятно и настойчиво убеждало в том, что это беспрецедентное подношение будет великодушно отклонено.
 
Он уже проделал половину пути, когда в его голове всплыли едва ли не последние, сказанные ею незадолго до расставания, слова: "Я не уйду от него. Может быть, это прозвучит дико, но он мне...Я, наверное, люблю его."....
 
Внезапно ему захотелось покончить со всем этим, и, надавив на педаль газа, он принялся холодно прикидывать, что предпочтительнее: свернуть на максимальной скорости в кювет, или же, лоб в лоб столкнуться с грузовиком. 
 
Впрочем, пока он выбирал, его тело решило задачу без подсказок пребывавшего в смятении разума: нога стала плавно отжимать педаль тормоза, а руки довольно нежно обошлись с рулем и, через несколько минут, он уже окончательно пришел в себя, будучи стоящим на обочине дороги, подле своего автомобиля.
 
Его опыт, интуиция и способность мыслить трезво даже при форс-мажорных обстоятельствах, вовремя подоспели к нему на выручку: "До тех пор, пока ты спокоен, сдержан и почти равнодушен, ты практически наверняка добьешься желаемого, но стоит тебе утратить власть над собой и, стоя на коленях, дрожащей рукой потянуться к женщине ли, к человеку ли, от которого в данный миг всё зависит в твоей жизни, то твою руку оттолкнут в девяносто девяти случаях из ста.
 
Да, ты порядком обласкан судьбой и везением. Многие мужчины завидуют тебе и небезосновательно, так как, женщины, являющиеся предметом их самых жарких грез, с недоступной их пониманию легкостью, оказываются в твоей постели, а для тебя самого близость с ними, подобна сытному ужину, не более, но, стоит тебе, -  не дай Бог! -встретить ту, одну-единственную, в которой заключено всё твое желание жить, то ее "да" станет для тебя не ближе Эвереста или Фудзиямы. 
 
Твоя истерика связана еще и с тем, что устав от навевающих скуку связей и расточив себя в них, ты рискнул обнажить себя и открыться, а тебя саданули коленом в пах.
 
А правда, единственная правда, здесь, в этом сволочном мире, состоит в банальнейшей, изъеденной молью истине, заключающейся в том, что каждая душа одинока и говорит на чужом для другой души языке, а все эти алчущие понимания, любви и счастья люди, получают лишь жалкие их суррогаты, с отчаянием на закуску.
 
Все влюбленные стремятся в полному единению не только тел, но и душ, желая иметь одни мысли на двоих, однако, всякая душа - мир отдельный, как затерянный в океане остров или метеорит плавающий в чудовищной пустоте космоса.
 
Это не сентенция, а настоящее положение вещей на этой планете.
 
Девушка не плохо провела время в твоей компании, всё было очень вкусно, а теперь, извините, пора возвращаться к мужу, с которым ее что-то продолжает связывать, и, нет особой разницы для тебя, что именно.
 
Любить таких женщин - несчастье.
 
Они совершенно не созданы для семейной жизни.
 
Они рождены, чтобы вдохновлять, уводить прочь от реальности, но принадлежать длительное время одному мужчине они не могут  -  это противоречит их природе.
 
Они живут от опьянения до опьянения, кружа в вихре влюбленностей, они всецело принадлежат миру страсти, но не имеют никакого понятия о любви, не знают глубокой привязанности."......
 
 
Сев за руль, он поехал уже в обратном направлении. 
 
Никакой угрозы для безопасности водителей на шоссе он теперь не представлял.
 
В голове его отчего-то, со странной настойчивостью, раз за разом, прокручивалось бодлеровское четверостишие, фрагмент которого он задумчиво шептал, глядя прямо перед собой:
 
Счастлив любовник проститутки,
И цел и весел - жизнь легка;
Себе же изломал я руки,
Лишь обнимая облака.                                                                                           
 
 
                                                        03.- 09.2006год.
 

Источник: http://www.proza.ru/2009/05/24/538

Опубликовал Smileykhiid, Комментариев: 1